Skuchnaya istoriya





















       Требовать - это плохо? Или это нормально - не жалея легких, не взирая на лица, ничтоже сумняшеся сотрясать воздух заливистым "Даешь!"

       Меня как-то стыдил герой всех сражений в рванной болонье и облезлом треухе. Мы тогда пикетировали горисполком - развернули плакаты, картинно расправили грудь. Тут как раз и случился сей почтенный ветеран. "Чего! Чего требуете! Ишь, свободы им подавай, машины, понимаешь, квартиры! Вот вы поработайте с наше, тогда и просите у государства!" С лавочек ближайшего скверика ему на подмогу слетались такие же рванные и такие же заслуженные. Мы сдержанно отмахивались транспарантами.
       Потом держава сказала "Поехали!" и махнула ценам рукой. Нули стали множиться как паразиты на голове бомжа. Однажды, проходя мимо горисполкома я с ностальгией вспомнил, как хотел свободы. В тот день мой горизонт не простирался дальше пачки денег толщиною в три пальца. И тут я увидел ветерана. Вместе с когортой соратников он бился с голубями за черствые крошки. "Чего требуете!" - успел он крикнуть устало, поймав мой дружелюбный взгляд.
       Держава тем временем упразднила сама себя. В последний раз, когда я брел мимо горисполкома с израильской визой в кармане, путь мне преградили пикетчики. Герой всех сражений стоял впереди с плакатом "Требую все!" "Удивительнейшая метаморфоза" - сказал я ему. Герой саблей занес плакат над моей головой.

       Когда, положив в карман еще теплый теудат-зеут (израильский внутренний паспорт), я впервые отправился обозревать окрестности города Петах-Брюква, грохотом штормового моря грянул в уши слаженный хор: "Чего требуете!" Тщетно я надеялся углядеть в толпе дранную болонью. Хор ветеранов состоял из сытых людей, чей совершенный иврит и по сей день является предметом моей жгучей зависти. "Тут никаких метаморфоз не предвидится" - решил я. И ошибся.
       У меня сложное отношение к ветеранам алии. Похоже, что и они меня недолюлбивают. Я раньше из-за этого отчаянно переживал, проводил часы в мучительных размышлениях. Порою, устав от бесплодных дум, срывался с места, мчался по улицам, волчьим выкормышем Маугли набрасывался на ветеранов с криком: "Мы с тобой одной крови - ты и я!" Они отворачивались и быстро уходили.
       Что смущало их душу? Такие же люди, две руки, две ноги, приехали, стали жить-поживать, права качать, ругать министерство абсорбции, подтверждать дипломы, открывать магазинчики, жаловаться на израильский провинциализм, заселять Самарию и Галлилею, копаться в тайниках славянской души, издавать литературные альманахи и порнографические журналы, рядиться в белые одежды, создавать партии, обвинять друг друга в низкопоклонстве перед истеблишментом, пробиваться в кнессет, куда их не брали, так как по штату депутатам не положен переводчик. Словом, все как у нас, только они могли в Риме сами выбирать куда ехать, а за нас все решили. Но почему же тогда?
       Однажды, когда я сидел под чахлым израильским деревом, приключилось сатори. Его придумали буддийские монахи. Это когда осеняет, бах - и вник в проблему по самую сердцевину. Будда так понял, что ничего делать не надо - сидишь под деревом, хорошо тебе? Ну и сиди дальше, не суетись. А Менделеев увидел таблицу и назвал своим именем. Мое же сатори было таким: скучно со мной ветеранам. Скучно окончательно и бесповоротно.
       Они думали, что мы будем другие. Сильные, гордые, мотивированные. Что мы прямо в аэропорту будем строиться в коллоны и уходить на освоение целинного Негева. Тогда бы они нами восхищались. А мы оказались такими же, как они сами. Теперь им скучно. Они все уже знают - весь наш путь на двадцать лет вперед. И когда минут эти двадцать они все про нас будут знать заранее. Самое скверное - они знают, что мы не любим простого физического труда на свежем воздухе. Нам нравится прокуренный воздух контор. Тех контор, в которых они сегодня сидят. А еще ветеранам стыдно, не за нас, за себя: "Неужели и я был таким недоумком? Так паршиво говорил, так дешево нанимался, так дорого переплачивал, планы строил такие нелепые?"
       Бродят по просторам Пакидистана (пакид - ивр. чиновник) эдакие резвые детишки от двух до пяти, трясут старой погремушкой, пристают к взрослым людям: "Дядь, а дядь!" и никакими силами их не угомонить. То придумают план трудоустройства инженеров, то изобретут методу строительства государственных квартир - чтобы за гроши, но не хуже, чем у людей, словом, перечитывают заново то, что ветераны предлагали 20-30-40 лет назад, все норовят чем-нибудь осчастливить родную еврейскую державу, которая без них, умников, стояла и стоять будет, пусть они хоть все по заграницам разбегутся. И потому ветеранам тоскливо - от нашей ребячьей самоуверенности, от глупого азарта. "Уймитесь, помолчите, - говорят ветераны, - Все равно ни черта не выйдет". А мы, неразумные, никак не угомонимся.

       Прежде жизнь в Израиле не баловала разнообразием. Из культурных мероприятий практиковалось все больше хоровое пение да коллективное поедание разнообразной пищи. Поэтому истосковавшиеся по зрелищам израильтяне с таким упоением участвовали в политических ристалищах, среди которых главным, безусловно, являлись выборы. С появлением Офера Леви (популярный певец в стиле "мизрахи" - нечто заунывно-тягучее, из 1000 и одной ночи) и Михаила Козакова картина стала несколько иной, но и по сей день народ сохранил свои старые привязанности. Израильтяне не разлюбили избирать и быть избранными.
       После хлопка стартового пистолета граждане, наделенные правом голоса, разбегаются по командам и ухватившись за толстый канат, украшенный посередине флажком с надписью "Приоритеты", принимаются тянуть его на себя. Кандидаты хорошо поставленными голосами подбадривают участников соревнований: "Навались, мужики! Тяни шибче! Не отдадим ни пяди! Отдадим все территории, какие ни попросят! Запретим в субботу все! А мы разрешим! Нет - Дане Интернешнэл! (мужчина, сделавший операцию по перемене пола, ныне - популярная певица) Да - однополым бракам!"
       Увлекательнейшая игра заканчивается формированием очередного кнессета, в котором депутаты, сразу позабыв о массовке, принимаются обслуживать тех, кто оплачивал их счета и решать собственные проблемы. И хотя это секрет знают даже дети, в кнессет без команды не пускают. Утром команда - днем кресло, днем команда - вечером кресло и дальше по тексту.
       Нас клеймили недолго. Речитатив "Чего требуете" стал звучать глуше, потом вовсе смолк - над страною красным солнышком взошел кумач "Все на выборы кнессета 14 созыва!" Ветераны, занесшие седалища над заветными креслами, штудировали мобилизационные планы. Весь электорат был расхватан подчистую, лишь молодое незнакомое племя репатриантов внушало робкие надежды. Оставалось угадать наживку.

       Новые репатрианты - позволительно ли назвать сию субстанцию гомогенной? Возможно ли упорядочить броуновское движение легиона нью-израильтян? Ответ на первый вопрос - отрицательный. Все у нас разное - координаты исхода, образовательный уровень, социальное положение, крен влево-вправо, степень неприязни к покинутым просторам, любви к обретеннным теснинам.
       На второй же вопрос всякий не промедлив и секунды ответит: "А как же!" Разнообразнейших выходцев сближает волшебное слово "Даешь!" Поэтому крепче сжимаем ручку и выводим калиграфическим почерком: "Слушали - постановили: слово "даешь" с восклицательным знаком считать печкой и плясать от нее. Точка". Тут и начинается столь удивившая меня метаморфоза.
       Мы сподобились увидеть небо в алмазах - наши беспочвенные претензии возвели в ранг законнейших требований, непонимание израильской действительности наскоро переделали в понимание исторической правоты, колбаса из упрека стала оружием пролетариата.
       Нас выстроили в походные колонны. Впереди, взметнув знамена, вышагивали ветераны. Им было немного совестно за то, что приходится идти в гости к приличным людям в такой неподходящей компании, но вскоре азарт борьбы сжег неловкость дотла. "Это они, они сами нас вынудили, довели до того, что мы, такие ласковые и ручные, бредем разорять их стойбища во главе этих варваров, про которых столько успели им нашептать, зажимая носы и конфузливо улыбаясь. Только они во всем виноваты, эти людишки, этот истеблишмент, не оценивший, не понявший и не признавший. Пусть проигравший плачет, а мы не будем, мы будем петь и смеяться, как дети, вот только бы наши варвары не разбежались". Тревога охватывала чело шагающих впереди и они еще выше вздымали штандарты с вышитым на них словом, простым, как удар каблуком.
       Они бы обязательно добрались до конечной точки маршрута, но тут наперерез припустили несколько дерзких нарушителей консенсуса, оснащенных картонками с надписью "Наши". Стройность рядов, и без того не присущая варварам, была утрачена окончательно. Предводители, разрывая тельники на потных торсах, поперли решать неотложные вопросы, ведомые окружили поединщиков и застыли в раздумье. Нарушители отчаянно мимикрировали, растворяясь в массах и удары ветеранов раз за разом приходились в электорат. Обессилев, они поникли и с грустью наблюдали, как нарушители строят собственные колонны.
       У меня сложное отношение к новым репатриантам. Похоже, что и я не пользуюсь у них особой симпатией. Раньше я много ломал голову над истоками этой странной комбинации чувств. Выбравшись в люди я неизменно порывался сломать перегородки и заключить ближнего в объятия, но всякий раз замирал, завидя стопу, обутую в еще не изношенный скороходовский башмак, сокрушащую окрестности.
       Потом приключилось сатори. Мне с новыми репатриантами скучно, потому что я - новый репатриант. Я все про них знаю, они - про меня. И мои башмаки, помнящие веселую бесшабашность перестройки, пинали эту страну, но попадали в пустоту, потому что страна была совсем не там, а то, что мы принимали за Израиль было зеркалом, в котором не отражалось ничего, кроме наших собственных лиц.

       А когда все кончится, чьи-то ягодицы нежно прильнут к потертым сидениям законодательного собрания, и кто-то, враз став недвижимым, скажет соседу "Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались" и сосед, заглатывая аршин, чинно кивнет. Они еще разок-другой крикнут по привычке "Даешь!"и "Наши!", а потом успокоятся и займутся действительно важными делами. А мы - своими, неважными.

       Гарри Резниковский, 1996

© Design & content - Garry Reznikovsky 1998-2000

Back Home Next