В Израиле я слеп, как крот. Прогуливаясь средь шумной толпы, не вижу людей. Попадая в конторы, не вижу начальства. И даже в доме у случайных знакомых, где нам, кротам, всегда было уютно и легко в полумраке, я не вижу хозяев.
       Израильская слепота сродни куринной, одолевающей альпинистов в снегу, запорошившем вершину - это не навсегда, со временем она проходит. Но срок, нужный, чтобы вернулось зрение, велик, а повязка на глазах только мешает исцелению. Израильскую слепоту порождают вещи, маскарад предметов сбивает с толку, заставляет растерянно вертеть головой, взмахивать слабыми крыльями рук, чтобы тут же бессильно уронить их вдоль тела.
       С детства усвоив приметы, по которым опознается свой и чужой, мы в вялом воздухе Союза Советских привыкли к незыблимости этих примет. Кастовые знаки отличия не менялись десятилетиями. Даже крой костюма один начальник наследовал у другого, а уж квартира в центре вечно и неизменно являлась мерилом успеха и не было более надежного средства опознать Человека, Который Многого Добился, чем переезд с окраины в сталинскую монументальной архитектуры пятиэтажку, нахально утвердившуюся на бульваре, посреди обветшавших купеческих особняков. В Израиле жить в центре - значит быть безлошадным бедняком, лишенным возможности каждый день приезжать в гул и чад большого города из сельской тиши.
       Просторные квартиры старых бульваров, облупленные стены "хрущевок", приземистые потолки новостроек - едва заглянув внутрь жилья, мы узнавали о хозяине столько, что и сам он порой удивлялся осведомленности случайного гостя. Комнаты лучше всякой ищейки выискивали своих и стоило новому человеку шагнуть внутрь жилья, как со всех сторон его окружали молчаливые следователи, каждый вопрос которых бил прямо в цель. Лыжи в прихожей, фотографии, тем более - картины, книги, хрусталь в серванте, палатки и рюкзаки на антресолях, темного стекла бутылки, в которые буржуины налили когда-то пива - вещи молча обступали гостя, чтобы после ответа, неслышного уху, прильнуть или отпрянуть, выставив острые углы, крючки и пружины.
       Комната в израильской съемной квартире лишена дара дедукции. Ей вопросы невнятны, как лепет младенца, ей недоступны ответы гостя. Комната-психопатка, забитая отходами чужого жизнеустройства, погруженная в хаос картонок, наполненная предметами, случайными, как листья в осеннем парке, листья, которые ветер из одной лишь прихоти собирает вместе, чтобы через миг вновь их развеять. Мучительным мычаньем идиота встречает она людей и люди отвечают комнате нелюбовью, которую даже не пробуют скрыть. Ее чистят и украшают, как колхозную корову перед приездом райкомовского начальства, ее матерят и пинают ногами, как корову на следующий день после того, как начальство, похмелившись, отбыло в областной центр.
       Комнату съемной квартиры не любят за то, что она не следователь, но - свидетель. Ей ведомо чувство растерянности, охватывающей человека, покупающего билет в один конец, ее знакома чехарда мыслей, заставляющая укладывать в обитые железом ящики грубо выковырянного стаместкой деревянного орла с кривой надписью "Привет из Кисловодска" поверх дипломов, свидетельств о наградах и справок о реабилитации, ее не смутить лыжами с трещиной, выбегающей из-под крепления, приткнувшимися возле захлебывающегося от натуги кондиционера, она с равнодушием взирает на покрытые пылью и плесенью стопки книг из "Библиотеки школьника" и радиолу "Романтика", который год служащую подставкой для японского видеомагнитофона. Съемная квартира, одна из многих квартир неказистого строения, втиснутого строителями в ряд таких же бурых от непогоды домов, плотно обступивших всегда оживленную трассу, съемная квартира в самом центре, посреди тоскливого воя клаксонов и надсадного крика зазывалы из овощной лавки, уставленная предметами, враждующими друг с другом и не ладящими с жильцами, заразившаяся раздражением и усталостью населяющих ее людей, ничего не может рассказать мне и ни о чем не может спросить.
       Зрение - избыточное чувство в арендованном жилье, посреди маскарада предметов приходится полагаться только на слух, ибо утратив привычные сызмальства признаки статуса, мы не утратили обыкновения бахвалиться ими. Подобно палеонтологу, по бедренной кости восстанавливающему облик древнего зверя, можно по призракам, терзающим человека, воссоздать мир, который он называл своим и угадать его место в этом мире. Из шелухи слов вытягивается ниточка Ариадны, ухватившись за которую можно подобраться к сути, но глаза не помощники гостю в съемной квартире, как не помощники они кроту, обитающему в вечной тьме.
       Когда-нибудь все вернется на круги своя, предметы, измученные суетой и неустроенностью, с радостью разбегутся по назначенным им местам и зрение обретет утраченную остроту. Мы обзаведемся новыми признаками, по которым станем отличать везунчика от шлимазла, нашего от чужака, разделимся на классы, касты, сословия и группировки. Слепота забудется и на смену ей придет разобщенность...

       Гарри Резниковский, 1998

© Design & content - Garry Reznikovsky 1998-2000

Back Home Next