Предисловие

       Это эссе написано в 1992-м году. За это время в окружающем меня мире многое переменилось. Переменился и я.
       Скажу откровенно, по социальной лестнице подняться мне не удалось. Зато накопился некоторый немудреный опыт, возросла психологическая усталость, стали более близкими реалии израильской жизни, слегка обновился круг общения.
       Всё реже и реже слышу я вокруг себя псевдопатриотичесике излияния на русском языке, все чаще сталкиваюсь с умеренными взглядами и даже приятным равнодушием.
       Честно говоря, это эссе так бы и осталось пылиться в моем портфеле, если бы не последние события. Я имею ввиду вивисекцию территорий - пресловутое соглашение "Осло-II".
       Сказать по правде, я человек глубоко аполитичный и консервативный (в своей аполитичности). Я привык заниматься тем, что меня восхищает. Политике это недоступно. Она всегда была и остается уделом широкого круга достаточно ограниченных людей. И тем не менее, она обладает одним непреходящим свойством - общедоступностью. С моей точки зрения, это свойство не украшает ни саму политику, ни нашу с вами жизнь. Но с точки зрения социальной психологии, это свойство является "одним из репрезентативных факторов общения". Говоря нормальным языком, благодаря этому свойству большинству людей всегда есть о чем поговорить.
       В детстве я часто путал "право" и "лево". Как оказалось, путаю их и сейчас. Один весьма образованный политолог попытался мне разъяснить эту разницу на конкретном примере:
       - Вот смотри, - сказал он, разворачивая передо мной карту Израиля, - от здорового тела отрезают Западный берег реки Иордан. Левые считают, что эта операция сродни удалению злокачественной опухоли, которая рано или поздно привела бы к смерти всего организма. Правые же полагают, что операция невозможна, что хирурги лишают тело жизненно важного органа, без которого жизнедеятельность организма станет неполноценной или вообще невозможной.
       - А как полагает само тело? - наивно спросил я.
       - А тело - это мы с тобой, - он пристально посмотрел мне в глаза и с расстановкой добавил, - еврейский народ.
       В этом эссе нет ни слова о политике. Будучи репатриантом с минимальным стажем, я просто пытался объяснить себе себя самого в новых условиях существования. Именно поэтому я не стал выбрасывать из этой давней работы ни строчки, хотя некоторые сентенции сегодня мне кажутся устаревшими, а некоторые чересчур наивными. (Редактор журнала как-то заметил Достоевскому: "У вас тут написано: В гостиной стоял круглый стол овальной формы. Надо бы исправить." Достоевский подумал и сказал: "Оставьте так как есть.")
       Единственное добавление, которое мне хотелось бы сделать, можно выразить словами одного из персонажей повести Сергея Довлатова "Филиал". Этот персонаж сказал буквально следующее:
       - После коммунистов я больше всего ненавижу антикоммунистов!..
       Пускай эта фраза станет эпиграфом ко всему, сказанному ниже.

       Автор, ноябрь 1995 г.

       Английский язык я изучал пятнадцать лет. Но, увы, до сих пор не могу связать и двух слов по-английски.
       Потому что родился в большой стране. А в такой стране все большое: дома, деревья, время, пространство, люди. В такой стране живут просторно и медленно, учатся понемногу, чему-нибудь и как-нибудь, долго и терпеливо. И это естественно.
       Сейчас я живу в маленькой стране. И в ней, соответственно, все маленькое. Здесь, судя по рекламе, можно выучить английский за две недели, на каждом углу пообедать и стать миллионером в одночасье.
       Здесь возможности купить виллу на берегу теплого моря или, скажем, получить нож в спину одинаково реальны. Настолько, насколько были они одинаково абстрактны в той, большой стране. Здесь живут быстро, тесно и хитро. И это тоже естественно.
Однако то большое, что я привез в себе, то широкое, светлое, тихое, тяжелое, буйное, гадкое, темное, ликующее, лукавое и проч., что называется душою, никак пока не может уместиться в прокрустово ложе тех относительно маленьких обстоятельств, которые отныне должны стать для меня безотносительно большими.
       Любое государство вооружает свою идеологию единственной и, в общем-то, разумной идеей - идеей величия собственного народа. Именно с помощью этой идеи достигаются единство и сплоченность нации, а, следовательно, безопасность и расцвет государства.
       Но так уж в мире заведено, что идеологические сказки в большинстве случаев грешат избытком пафоса и необоснованной экспрессии, потерей чувства реальности и разумного соизмерения ложных и истинных понятий.
       Такое "преувеличие" порождает в народе с одной стороны андерсенов и шварцев, с другой - равнодушие и скепсис, инфантильную молодежь, кислую интеллигенцию и, как итог, теневую идеологию - легенду о голом короле.
       В великом и могучем СССР мы этого наелись досыта. Но страна-то была большая. И на душу населения приходилась, на мой взгляд, вполне приемлемая часть имперской гордости, искреннего космополитизма, спортивной и космической славы соотечественников.
       Во всяком случае национальное высокомерие считалось дурным тоном и внутренне осуждалось.
       В маленькой стране, как я убеждаюсь изо дня в день, оно не только приветствуется, но даже культивируется. Все, вроде бы, верно: единственный в своем роде, неповторимый, уникальный народ. Но зачем же стулья-то ломать? С некоторых русскоязычных (и в большинстве своем русскоязыческих) моих знакомых будто бы сняли обет молчания. Их прорвало. "Мы, евреи...", "Нам, евреям, не пристало...", "Еврейский народ полагает...". Мстят ли они за то, что в недалеком прошлом их унизительно именовали лицами еврейской национальности? Или, что очень сомнительно, это всегда было их кредом, там - тайным, здесь - явным? Издержки ли это советского воспитания: мое, мол, "ура" самое громкое? "Эйнштейн, - говорят они, - еврей. Это - главное. А теория относительности - элементарное следствие его еврейства." Ну кто бы подумал, что если бы Пастернак и Мандельштам не были евреями, их поэзии вообще бы не существовало. Ну зачем, объясните мне, говоря о Юлиане Тувиме, непременно упоминать совершенно необязательное в контексте разговора его еврейское происхождение? И кто виноват, что когда-то в детском саду я съел за обедом свиную котлетку и с тех пор уподобился, как мне объяснили по радио, скоту, в каком качестве пребываю и по сей день? Слово "скот" и слово "жид" окрашены одинаковыми эмоциями, в частности, жгучей жаждой "дезинфицировать" окружающую среду во имя преувеличия собственного "мы". Появляется даже определенный тип репатрианта из СНГ - святоши, холерика, ментора, который с такою страстью клянется в соблюдении кашрута, что, кажется, вот-вот и завопит: крови жажду!..
       Как же все-таки меняются люди, попавшие невзначай из одной системы координат в другую, более мелкую! Какой-нибудь "одинизтысячи" в России поэт, здесь ощущает себя одним из двух, если не единственным. Сотни никому не известных и в абсолютном смысле рядовых литераторов (а ведь истинное тщеславие - сознавать, что ты рядовой) гордо именуют себя очеркистами и новеллистами, критиками и литературоведами, разоряются на издание собственных сочинений, принимая элементарную смену жизненного пространства за просветление, озарение и долгожданное признание своих не великих, а порою и вообще не существующих заслуг.
       Литератор - продукт скоропортящийся. Самомнение, которое в великой стране объективно удерживалось в рамках умеренного, здесь, на территории в две трети Тамбовской области, раздувается, как зоб у пеликана, разжигая и без того ущербную эйфорию и псевдотворческие порывы новоиспеченных еврейских шиллеров и лессингов.
       "Разрешите мне, друзья мои, сказать вам: вы часто кажетесь мне маленькими мелкими ручейками, в которые мальчишки нарочно натаскивают камней, чтобы заставить их журчать."
       Кто в вас натаскал камней, господа ручейки? И не слишком ли много камней натаскали, не чересчур ли тяжела их масса? Еще ведь немного - и это уже не журчащие порожки, а монолитная запруда. И скоро ваши ручейки расплывутся по оврагам бесформенными лужами, вода зацветет, жизнь остановится. И восторжествует болото! И погрязнут в нем все ваши благости и надежды.
       В этом журчании нет ничего нового. До скуки понятно стремление кричащего человека ориентироваться на массового потребителя своих эмоций.
       "В мире так уж заведено, что величие иначе и не мыслится, как в мантии и со шлейфом, а высокое положение, благородство поступков становятся зримыми и вызывают подражание только в надутой, высокопарной форме, и люди никак не возьмут в толк, что великое и возвышенное является лишь самым чистым и самым истинным проявлением естественного, и именно поэтому не выставляется напоказ и не поддается подражанию."
       Обе цитаты из Гете. Был такой поэт, к сожалению, весьма нееврейского происхождения.
       Так не пора ли разобраться, что есть истинное проявление естественного, а что всего лишь надуто и высокопарно?
       Любую маленькую страну терзает комплекс неполноценности. "Что ж я такая маленькая-то, а?!" - мучается она. Эти мучения понятны. Понятна и вырастающая из них гордость маленьких народов своими традициями, своими героями, своей (уж воистину ни в чем не повинной) природой, солнцем, воздухом.
       В том Израиле, о котором журчат ручейки, все наоборот. Он болен иным недугом - комплексом полноценности. Этот Израиль горд своею всемирностью (что вполне обоснованно) и еще более горд своею всемерностью (что весьма спорно). А великий завет о богоизбранности добавляет в эту гордость ту лишнюю каплю, которая и превращает ее в национальное высокомерие (ничем не обоснованное и не оправданное). И вот ведь незадача: чаще всего этим высокомерием заражены люди, совсем недавно прибывшие в страну, ни коим образом не освоившие еще новую для себя действительность, не только не воспитанные, но и далеко не образованные в предмете своей несказанной гордости. Просто внутренне они чрезвычайно предрасположены величать, возвеличивать и возвещать. Сквозь восторг обрушившейся на них полноценности, конечно же, невозможно разглядеть, что живут они в одном из самых парадоксальных в истории человечества государств.
       Здесь на вопрос: "Чем, к примеру, отличается турецкий еврей от английского?" существует только два ответа. Первый: "Ничем". Второй: "Тем же, чем турок от англичанина."
       Здесь говорят, что государство Израиль создано во исполнение заветов Торы, и в то же время выходят на улицы с лозунгом: "Тора запрещает евреям иметь собственное государство."
       Здесь флора восходит из камня и глины, а к пиву дают сухари и маслины. И всякие "-исты" с приставкою "нео-" вперяются в небо.
       Здесь тени в одеждах поношенной веры в пустыне - и то насаждают химеры. Но чем правоверней они и тщеславней, тем я православней.
       Здесь путь на Голгофу восходит полого, и встречный не терпит высокого слога, усов, белой кожи, раздумья и тусклой ментальности русской.
       Здесь книга,скрипя жерновами-веками, оставила разве что камень на камне. И школьник, заучивая Моисея, зевает, косея.
       Здесь только богатый, подобно герою легенды, лежит под Масличной горою. И черви латают его снаряженье ввиду Воскрешенья.
       Здесь варваром варвар считает Декарта. И чуждая смысла огромная карта с трудом исчисляемой части планеты желтит кабинеты.
       Здесь до глубины души возмущаются, узнав, что один еврей ударил другого. "Как можно! - восклицают. - Ведь все мы евреи!" И буквально через минуту начинают азартно считать, сколько мест в Кнессете досталось сефардам, а сколько ашкеназийцам. Меньшинство - обижается.
       Здесь не принято произносить Божье имя, и тем не менее, этим именем творятся порой весьма неприглядные дела.
       Здесь евреем можешь ты не быть, но иудеем стать обязан. А как же быть с "лица необщим выраженьем"? Вопрос не праздный, потому что здесь, в Израиле, как нигде, чувствуется движение давно известного миру идеологичесткого гребешка, призванного причесывать всех на один пробор.
       Просвещенный шведский монарх Густав III Готторп в 1774 - 84 гг. делал попытку ввести для всего народа единую форму одежды на основе старинного национального костюма. Милый, наивный Густав! Если бы он мог увидеть, как разнолико и пестро одеваются сейчас его шведы! И ведь шведы же они все. Уловимо похожие на народ: высокий рост, румяное здоровье, белобрысая жизнерадостность. Ну скажите мне, пожалуйста, серьезно ли было бы введение некоего обряда, чего-нибудь вроде конфирмации, пройдя который, любой человек становился бы шведом? Шведом по сути, а не по паспорту. И серьезно ли было бы полагать, что все эти "шведы" гаркнут как-нибудь в один голос шведский гимн и мир содрогнется в восхищении?!
       Вот уж без сомнения: эллины ищут знанья, а иудеи - чуда. А поиски чуда, как показывает исторический опыт, чреваты весьма причудливыми метаморфозами.
       Евреи - историческая разобщенность людей. Прекрасна и велика идея собрать их всех под одно небо. И как любая прекрасная и великая идея - обречена. Почему?
       Ну хотя бы потому, что на вопрос, чем отличается эфиопский, скажем, еврей, от прибалтийского, есть только два ответа.
       Потому что "историческая родина" - понятие умозрительное.
       Потому, наконец, что израильская сметана никак не растворяется в украинском борще. Да-да, и поэтому тоже.
       И что это за химическое слово "абсорбция"? Наша с вами абсорбция - это абсорбция украинского борща. Ну не в силах он растворить в себе израильскую сметану, а плавающий в кастрюле кусок полноценного сала (бр-р-р-р, господа!) ждет судьба эрцгерцога Фердинанда со всеми вытекающими из этой кастрюли последствиями.
       Родина - это просто. Это место, где ты родился и вырос, это семья, дом, пейзаж, атмосферное давление и процент жирности молока, особого рода гадости и цветы, известные тебе поименно и поароматно.
       Другое дело, если семья внедрила в тебя понятие об иной, далекой и настоящей родине. Но это - другое дело, и, как мне кажется, не совсем праведное, потому что изначально обрекает человека на половинчатую жизнь, на духовную дисгармонию и ущербное галутное сознание.
       Вот и все. Я заканчиваю в ожидании традиционного высокомерного вопроса:
       - Так зачем же ты приехал сюда, юноша?
       Отвечаю:
       - Может быть, затем, чтобы увидеть и понять все это.
       Впрочем, чувства мои пока еще смутны и тревожны, мысли сбивчивы и незавершены. Я, как говорится, еще в процессе. Любое "мы" рождается трудно. Осознание себя частью какого-то "мы" - дело многих лет жизни, дело кропотливого душевного труда. Как правило, человек, начинающий этот труд с отрицания, делает свое будущее "мы" крепче и неуязвимей. Будем надеяться.
       Но пока я думаю, что для комплекса полноценности мне все-таки не хватает кое-каких пустяков. В частности, еще одной жизни.

       Евгений Сельц

Back Home Next