Ochishenie





















       - Вы наша последняя надежда, - говорил.
       - Только вы можете, - говорил.
       - Древний народ устало смежил веки, но вы, с подпорченной кровью, впитавшие кочевой дух степняков, вы - способны, - говорил.
       Слушали, затаив дыхание. Он из другого мира был, до того не наш, что его появлению даже не удивились. Когда среди ясного неба гром - нет удивления, обдает холодом, а потом восторгом.
       - Вы последние, - твердил, - Не мы. Не эти (кивал на местных). Они устали, мы далеко. Только вы.
       Слушали, верили, соглашались. Мы можем. Ничего не отдадим, еще у них отберем. Нам терять нечего.
       Толковали вообще-то о другом. Про то, что чужие. Что не любят, к столу не зовут. Что наговаривают всякое. Что мосты сожжены, пятиться некуда, а впереди тьма кромешная и пропадают в этой тьме. Что надо бы вместе. Вместе хотели, но ряды не строились - каждый ближе к вождю норовил. Тут он появился, сказал слово.
       - Отцы-праотцы! Не посрамите! Голову не опускайте! Знамя выше держите! Дети малые. Счастье близкое. Дороги трудные. Все пройдете, все преодолеете!
       Ушел. Подивилсь, потом снова заговорили о своем. Но слова запомнили. Хорошие потому что слова, правильные.

       Началось-то как сами знаете - непростой была дорога, нелегким путь. Пришли, улыбнулись устало: "Здравствуйте!" Молчат, косятся хмуро. Руки не подают. Рядом сядешь - уходят. А если остаются, нос зажимают и голову воротят. Говорят странно, пишут чудно. Там, откуда ушли, были такие, вещали - все вернется, все у нас было, только под наносное спряталось. Все всплывет, зачирикаете, все же не чужой язык, какой ни есть, а собственный. Не всплывает. Поднимается со дна тяжелой головы, солнцем облитой, всякая муть - что там бросили, по своей воле оставили, а теперь хоть плачь, назад не воротишь. Шли домой дети древнего бога, пришли на чужбину. Это ли не горе? Свыклись. Стали на хлеб зарабатывать, дома строить, детей поднимать. Но обиду затаили. Потому что нет такого закона - в моем доме меня в дальний угол сажать.
       Те, что раньше пришли сгрудились, в кучу сбились, захочешь пройти - расталкивать надо. А как пойдешь - кому ножку подставят, кого за задницу ущипнут, а кому и палкой по затылку. И галдят, галдят без устали, губы странными звуками кривят. Что галдят - неведомо, только ясно, что нехорошее. Иначе понятно бы говорили, а раз темнят, значит, недоброе задумали. И растет обида, крепчает. Что же это получается? Уродом был, уродом и остался? Сменил державу, а от клейма не избавился? Там не жаловали, здесь не привечают, там во весь лоб надпись "чужой", и здесь, выходит, играет эта надпись яркими красками на сумрачном лице. Растет обида, выход ищет. Потому что не бывает такого - чтобы все в себе держать.

       Сперва все больше своих били - кто не той крови, кто не той веры, кто не в том чине-звании состоял. Потом скучно стало. Со своего что возьмешь - такой же бессловесный, ударишь - а радости нету. Начали с теми, кто раньше пришел, задираться. А они знай посмеиваются. Ты ему грозишь, а он покатывается, ты стыдишь - он похохатывает, а кулаком махнешь - тут же тебя в кутузку и волчий билет на вечные времена. Снова скучно стало. А тут по сторонам посмотрели - Эти стоят.
       И так мало, и без того тесно, а тут еще Эти. Кругом их полно и все на наш тощий ломоть зарятся. Тут отщипнут, там отломают, а дай им волю - все себе заберут. А отдавать нельзя, как наше отдашь? Как же тогда отцы-праотцы, куда дети малые, где же оно, счастье близкое и к чему дороги трудные? Нет, решили, все преодолеем, ничего не отдадим. Покажем Этим, все, как есть, объясним. Нашла обида выход. Потому что не могла не найти.

       Ибо это прекрасно: горячий воздух, там, где мотор, длинный ствол, очищающее пламя выстрела, пламя, в котором сгорают беды, вспыхивает и рассыпается серым пеплом собственная никчемность, никомуненужность, тоска по несбывшемуся. Целясь в арабский теремок, ты целишься в свои несчастья. Взрыв, взметающий обломки и клочья, исцелит от страданий и душа, выбравшись из-под гнета, белым лебедем вспорхнет навстречу ПТУРСам, посланным с той стороны.

       Годы, проведенные на войне, вспоминаются фронтовикам, как самый светлый отрезок жизни.

       Гарри Резниковский, 1996

© Design & content - Garry Reznikovsky 1998-2000

Back Home Next