Мир согласен воспринимать евреев как наглядное пособие, в пыль источенную временем иллюстрацию к сакральным текстам, но живые евреи ему решительно не по нутру. Вместо того, чтобы раствориться во тьме веков, они продолжают суетиться, сетовать на судьбу, хватать за рукав и требовать внимания к своим проблемам, будто миру больше нечем заняться. В отличии от многих благовоспитанных народов, евреи, выполнив свою миссию (выполнив с честью - мир охотно готов это признать) не сгинули во мраке - переживая многообразные метаморфозы, они продолжили странствие сквозь эпохи.
       Эстафетная палочка переходила от этноса к этносу и каждый, отгарцевав свое на подмостках истории, самоискоренялся при помощи алкоголя, утраты воинственного духа, нравственного разложения или гашиша и только евреи с утомительной регулярностью из века в век возникали в свете софитов, в самом эпицентре, в гуще событий, там, где их совершенно не ждали, там, где они вовсе не были нужны.

        Надо отдать миру должное - он с любовью запечатлевает на холсте Адама и Еву посреди ПКиО им. Творца, увлеченно ваяет мраморных Моисеев, а то, что из всех персонажей Книги ему милее прочих один галлилейский бродяга, так это дело вкуса и не нам указывать человечеству кого увековечивать красками и резцом.
       Мир признает вклад евреев в становление цивилизации, преклоняется перед Книгой, но ему трудно скрыть свое раздражение при виде конкретного семита, который ничем не напоминает героического предка, титана духа, пророка, мудреца, смельчака, не ладившего с Б-гом. Созерцание еврея, обряженного в цивильный костюм и черные нарукавники немедленно убивает всякий трепет перед Творцом - уж если этот с Ним спорил... Еврей во плоти и крови принижает героический пафос Книги и потому вид его вызывает у мира смутное раздражение. Еврей есть анахронизм, эдакий археоптерикс, усевшийся на жердочку посреди пестрых тропических птичек величиной с дулю, неодолимо чуждый и неуместный среди них, как папаха на папуасе.

        Мир пробовал игнорировать евреев, но понял, что затея эта бесплодна, как песок пустыни, где петлял Моисей - не Марксом, так Фрейдом евреи все время напоминали ему о себе. И тогда пришла пора ставить вопрос ребром. Первое решение - гетто, было достаточно эффективным, но создавало ощущение многоточия в конце фразы, когда все не бесповоротно и чревато возвратом в исходное состояние.
       Второй эксперимент - государство Израиль - оказался куда более удачным. Предоставленные сами себе, евреи занялись сотворением модернистского мифа, до того не похожего на библейский, что мир успокоенно вздохнул - новая общность еврейских людей не вызывала никаких ассоциаций с прежней, ветхозаветной, так, одна из многих юнных держав, расплодившихся на карте в век просвещения и либерализма.

        Между тем нео-евреям приходилось нелегко. Им надо было сконструировать целое государство - из ничего. Всего-то и были в их распоряжение горсть песка да учебник Бен-Иегуды. Песок приловчились плавить и штамповать из него микропроцессоры "Интел", а учебник стал фундаментом, на котором воздвигли котел для плавки прибывающего контингента. Опыт с котлами не нов (см. П. Ершов "Конек-Горбунок"), но вот лишнее доказательство правоты ленинского учения - умело выбранный базис определил прочность надстройки.

        Россия есть игра природы, но не ума - воскликнул Достоевский, взбешенный интенсивным размножением социалистов. Перефразируя Ф.М. можно сказать, что Израиль есть игра ума, начисто лишенная природы.
       До 48 года Эрец Исраэль была весьма компактна - она умещалась под переплетами парочки книг, написанных еврейскими Томасами Морами (ну, хорошо, хорошо, были еще Еврейский квартал в Иерусалиме, билуйцы, Гистадрут и ХАГАНа, не так уж и много, правда?). Поэтому после провозглашения независимости стране пришлось спешно изобретать все, кроме географических координат.

        Открытием номер один, открытием архиважным, значение которого невозможно переоценить стало провозглашение иврита государственным языком. Никакие разговоры о реставрации монархии в России не звучали бы сейчас даже в качестве салонной шутки, задумайся Ленин в свое время не над переустройством Рабкрина, а над новым средством общения.
       Эксперимент, разумеется, опасный, но не смертельный - сумел же Ататюрк перевести родную Турцию на новые рельсы, заставив ее выучиться писать латиницей. А учитывая неограниченные способности к убеждению, которыми располагал товарищ Сталин... Но к чему теперь гадать - недосмотрели, проморгали... Проехали.
       Зато в Израиле сделали выводы из чужих ошибок. Идишистов начали бить еще до создания государства да так и продолжают гонять без устали, вразумляют тяжкой государственной дланью, чтобы помнили, на что посягают. А еврейские племена, тяготевшие к арабскому в силу многовековой привычки общаться именно на этом великом и могучем, объявлены были немного невежественными, слегка нецивилизованными, самую малость недоразвитыми, да так ловко и убедительно, что сами поначалу поверили в это прискорбное обстоятельство и устыдились и засели за иврит, хотя не слишком преуспели (вот дети их стрекочут, так стрекочут).
       Одним словом, за два поколения эмигрантский табор превратился в полноценную страну, отгороженную от мира языковым барьером, самым непроницаемым, самым железным из всех железных занавесов на свете.

        Диспозиция, выведенная на ровно расчерченных квадратиках генштабовской карты, на деле оборачивается бестолковым хаосом, когда гвардия вместо равнины утыкается в холмы, не помеченные картографами по всеобщей человеческой ленности, а шоссе, по которому частям надлежало прибыть к месту боя, оказывается узкой тропой.
       Идеальная схема создания новой страны начала давать сбои, как только в Израиле появились первые его обитатели. По мере роста населения росло и сопротивление людского материала, достигнув пика с нашим появлением, когда обособленность зашла настолько далеко, что даже обрела место в кнессете.
       Каждый еврей ехал в свой собственный Израиль. И каждый был решительно недоволен картиной, представшей перед его глазами. Сначала эта страна была слишком ашкеназской, потом чересчур сефардской, она то утопала в кумаче, то расшибала лоб в поклонах золотому тельцу, была неимоверно суетна и раздражающе нетороплива, в ней не умели держать слово и не понимали прелести отчаянной торговли за медный грош, среди ее обитателей всегда был перебор по части нудных умников и гиперактивных недоучек.
       Вавилонское пленение осталось позади, теперь евреи привыкали к вавилонскому столпотворению. И лишь смирительная рубашка иврита удерживала эту пеструю массу, не давая ей ртутными шариками раскатиться по углам.

        Время работало против Израиля. Время не давало стране покоя, нужного, чтобы из взвеси раздробленных частыми столкновениями в пыль микро-мифов возник Единый Израильский Миф - Великая Еврейская Мечта. Идеалы впопыхах заимствовали у очередных союзников, а иногда, по запарке, и у врагов. Полиморфность идеологических конструкций повергала в ужас специалистов по Ближнему Востоку из числа гарвардских яйцеголовых.
       Америка двести лет подбиралась к своей Великой мечте, минуя одну Великую депрессию за другой. Израиль хотел успеть за двадцать, ну, тридцать, в крайнем случае сорок лет. Обитатели не спорили, когда им говорили, что первое поколение - лишь навоз, в котором копошатся личинки светлого будущего, но за детей было обидно - и в этом им предлагают жить?
       Ради детей страну надо было срочно менять. И ее меняли - как могли, как получалось. Но едва удавалось сдвинуть неподъемную тушу державы в нужном направлении, как незамедлительно возникала очередная группа интересантов - голодных, злых, энергичных - и вектор движения необратимо менялся.
       Броуновские метания вызывали приступы морской болезни. Пейзаж за окнами отплясывал джигу, вереницы людей с узлами в руках десантировались с кораблей, чтобы немедленно заняться разрушением того, что удалось выстроить предыдущей волне. На новичков смотрели с неприязнью, новички робко улыбались в ответ, но взгляд, их ускользающий взгляд, выдавал истину - покорно внимая старожилам, они уже озирались в поисках пьедестала, который будет низвергнут первым.

        Пока родители ломали и строили, дети росли. Они говорили на иврите, у них были общие игры и общие думы, одинаковые автоматические винтовки и шнурованные башмаки единого образца, у них были свои кумиры - свои настоящие кумиры, простые парни из нашего двора, сумевшие вскарабкаться на вершину, парни из плоти и крови, а не те призрачные тени, которыми бредили их отцы, у них было общее прошлое и общее настоящее. И казалось, что страна успокоится, приладится к их мерному шагу, подхватит мотив, который они насвистывают по дороге в паб и хаос сгинет под нежным натиском гармонии. Так всем казалось.
       И тут приехали мы.

       Гарри Резниковский

© Design & content - Garry Reznikovsky 1998-2000

Back Home Next