Dim kanabisa





















       Так бывает - посреди белесой азиатской жары отведаешь конопли, забитой в антикварной работы трубочку "Беломорканала", окунешься в зыбкий мыльный пузырь и сквозь его вяло текущие полусферы узришь вогнутые дома, окаймленные радугой лица прохожих и струящийся горизонт.
       Зоркий глаз - друг индейца неуверенно щурится на утратившие незыблимость ориентиры, ступеньки горбятся черепашьими панцирями и выворачиваются из-под ног. Предметы, человечьим произволом обреченые на неподвижность, сдвигаются с места, неуклюже качают отвыкшими от свободы конструкциями, толкают курильщика в тяжеловесном движении.
       Бремя конопли - ниспровергать константы, остро заточенными листьями полосовать расстояния, сворачивать время на манер подзорной трубы, в которую видишь последний берег и сидящего на берегу человека с прижатым к груди погасшим шариком Солнца.
       Эмиграция подобна дыму канабиса. Израиль никогда не существовал на самом деле, он лишь грезился галутным евреям, мечтающим об ином. Только когда мы все соберемся между Средиземным морем и Старым городом (если мы вообще тут когда-нибудь соберемся), страна обретет самость и дым рассеется, чтобы открыть взору зрелище подмостков, обставленных ветхими декорациями.
       Пока есть галут, Израиль обречен оставаться галлюциногеном, творцом фантасмагорий. Его удел - искажать расстояния, расцвечивать реальность на манер импрессионистской картины, на которую нельзя глядеть в упор, ибо тогда замысел творца тонет в россыпи ярких пятен. Воткнувшись в обетованный песок, человек неустанно ошибается, спотыкается на каждом шагу, потому что он смотрит сквозь дым.
       Расстояние есть принадлежность человеческого бытия. Не ищите эталон длины в Севре, он не мог поместиться в куске платино-иридиевого сплава и уж вовсе не подобает ему ютиться в огрызке пространства, который свет пробегает за невообразимо малую долю секунды. Вместилище сего эталона - мозг странного вывиха природы, именуемого человеком.
       Природа обходится без расстояний, пробивая русла рек и воздвигая горы она руководствуется эстетикой, а не геометрией. Пейзаж формируется на глазок: там вершинка, значит здесь уместна впадинка, тут раскинем лесок, а вот сюда шлепнем пятно лужайки и засадим лютиками. Цветы избыточны, это искусство ради искусства, но природе чужды расчеты. И только ее чудной пасынок не мыслит себя без цифр и все норовит нарезать ландшафт ровными дольками. Ему так удобней.
       Человеку удобно чесать выпуклые бока планеты частым гребнем широт и меридианов, но где-то в заповедных глубинах, едва освещенных огнем психоанализа, он хранит единство с природой и подспудно питает свою извращенную логику ее гармонией. Поделив пространство на ломтики, человек не может забыть правила, более древние, чем сама жизнь. Отмерив сотню или тысячу километров до Израиля, отсчитав количество остановок от дома до работы, исчислив квадратные метры квартиры и совершив ряд прочих измерений, он все равно не ощущает покоя.
       Метры лежат на поверхности, а заложенные природой мерки - в глубине. Бунт подкорки заставляет сытого перемещенца прыгать в окно, вызывая недоумение урбанизированных соседей. Но по ночам, когда сознание ослабляет узду, они всем сердцем принимают его поступок и готовы незамедлительно отправиться следом, чтобы наконец-то свести воедино метры и мерки. Только сопротивление уставших тел мешает им добрести до окна и отбыть в путешествие без границ.
       Ощущение пространства субъективно и никто не убедит бредущего по пустыне путника, что пройденный им путь можно выложить тем же количеством платино-иридиевых брусков, что и дорогу, которую одолевает надушенный франт, кочующий по шумной городской улице от одной стойки с горячительным до другой. Расстояний не существует вне нас, понятия "далеко-близко" гнездятся под сводом человеческого черепа, в тонком слое серой коры, рыхлой преграде, отделяющей природу от цивилизации.
       Психологи, которые более других осведомлены о власти природы над человеком, знают, что у каждого из нас стоит внутренний счетчик, доставшийся нам от дикого зверя, который позаимствовал его у одной древней рептилии, вымершей так давно, что даже тени ее больше нельзя встретить на планете. Примат с отопыренным большим пальцем, homo, из тщеславия именующий себя sapiens, враз теряет рассудок, едва кто-то пересечет незримую черту, отгораживающую принадлежащее ему и только ему пространство.
       Животные, упрятанные в лагеря без надежды на амнистию, не раз истребляли друг друга, если размеры вольера оказывались меньше разрешенного предела. Все живое имеет индивидуальную зону, в которую никто не может ступить безнаказанно. Там, где свобода не кончается железными прутьями клетки, зверь может пуститься в бегство, спасая неприкосновенность своего пространства. Если бежать некуда, он предпочтет умереть.
Человек, который в графе "происхождение" может по праву записать "из зверей", тоже сверепеет от такого вторжения. О, конечно, я умею вызывать электронных призраков и отправлять в небытие целые города, но я не позволю, чтобы твои когти были так близко от моего живота!
       Бывает, мы начинаем ненавидеть соседей, милых людей, отдавших нам свой почти новый салон и свозивших на пикник. Соседи - дети Востока, где люди теснились в узких долинах и строили улицы, шириной в локоть. Им уютно стоять так, чтобы вытянутая рука могла описать круг над вашей головой. Но вам, впитавшему простор лугов и размах бульваров, это сближение кажется покушением и вы защищясь, отходите к стене, а когда лопатки чувствуют преграду, срываетесь на крик - хилый аналог великолепного звериного рыка. Вы видите в собеседнике, посягнувшего на ваш простор, насильника, он, привычный у тесноте, подозревает в вас скрытое коварство.
       Вслед за малым кругом, куда могут войти только только двое - тот, чьи губы подставлены для поцелуя или другой, с кулаком, занесенным для удара, идет круг второй, где чувства не так накалены, где нет любви и ненависти, а есть приятельство и корысть. Границы этого круга очерчены столь же слабо и свидетельством тому медленный танец, в который превращается любая беседа, если она не иссякнет после первой фразы. Так японец, едва приученный здороваться за руку, нехотя выпростает ладонь из широких руковов кимоно, и против воли подастся назад от американца, с порога замахивающегося для рукопожатия.
       Дальше начинается вереница внешних кругов, зыбких, но не уступающий в прочности железному обручу, стягивающему бочку. Берлога человека, город людей. Сферу венчает круг, сотворенный чудо-богатырями в островерхих шлемах, в латах, пробитых свинцовыми шариками, круг, охраняемый храбрым Карацупой и его верным Мухтаром. Привыкшим к тому, что охват этого круга - неделя на поезде, неуютно в пределах, которые можно преодолеть за несколько часов скольжения по автобану. Сжавшаяся сфера обхватывает горло гароттой, давит на виски. И потому нам так скверно, когда здешнего Карацупу просят уйти с северных гор (Голанские высоты).
       Израиль - помутнение рассудка, дымом канабиса искажающий мерки, которые мы обрели со дня появления на свет, стиснутые в коммуналках на одной шестой части суши, такой огромной, что и по сей день изобилует местами, где не ступала нога человека. Болезненная раздвоенность, сидевшая в нас, была предопределена уже тем, что при таких просторах мы ютились в комнатах, где раскинув руки, можно было коснуться обеих стен разом. Теперь наша участь и вовсе незавидна - мы угодили в просторные жилища на такой узкой полоске земли, что ее даже нельзя нанести на карту. Пляска мерок выводит нас из себя, суетливые вторжения новых соседей, не ведающих, что творят, доводит до иступления.
       Позаботившись об острых зубах, природа не забыла о крепких панцирях, на всякий яд она изготовила противоядие и на петлицах, украшающих отвороты мундира ее пасынка-человека, меч обязательно соседствует со щитом. Нас исцелит мудрый доктор Время, который дарует свободу от боли всем, кто протянет срок, назначенный для лечения. Благотворное действие его порошков уже чувствует разум, который все реже смущает звук паравозного гудка, из ниоткуда пробиравшийся по ночам в дома, сотворенные джином по имени Амидар (государственная строительная компания, занимающаяся возведением социального жилья). Расстояния сокращаются подобно шагреневой коже и путь из Ашдода в Ашкелон (километров двадцать) уже кажется более долгим, чем путешествие из Петербурга в Москву. Наши па в танцах со случайными собеседниками стали более изящны, мы успеваем сделать шаг прежде, чем они наступят нам на ногу. И лишь лай верного Мухтара, который вскоре зазвучит совсем рядом с домом, не дает нам покоя.

       Гарри Резниковский

© Design & content - Garry Reznikovsky 1998-2000

Back Home Next