Speed




















       Счастлив рвущий цепь перерождений, беличий бег в колесе, по дням-спицам, стершимся от бесчисленных касаний, глянцево отшлифованным лапами зверя. Счастлив порывающий с сутолокой будней и мертвым штилем праздников, застывший в блаженном покое, в уютном ничегонеделание в самом центре Вселенной, откуда до любой заботы растояние исчисляется по формуле "Пи Эр - квардрат" с Эр, равным бесконечности.
       Как гармоничен этот небожитель, обитающий в облаке разреженного газа, где даже столкновения частиц случаются нечасто и оттого материя выстывает до абсолютного нуля, как он совершенен, до чего в ладу с самим собой и с миром, изредка его окружающим. Нам, копошащимся в самой гуще людей, можно только завидовать его безбрежному спокойствию.
       Жуки в муравейнике, мы неповоротливо кружимся посреди суетливо спешаших хозяев, загораживая путь, разрушая стремление к единству и получаем за это укусы и толчки, от которых не спсает хитин панциря. Нам хочется сделаться меньше, избавиться от крыльев, не нужных на узких тропах. Мы так хотим стать другими...
       Встать, пошаркать щетками - зубы, волосы, одежда, плеснуть топлива в баки - горячий тост, кофе, выпустить дым и умчаться навстречу новому дню, на встречу с новой историей, старой как мир, о неразделенной любви и обманутых чувствах.
       - Я так любил ее, а она любила только мои деньги. Я любил ее даже тогда, когда совсем не знал, любил, лишь однажды видев портрет и тысячи раз - безобразные карикатуры, любил, когда над нею было велено смеяться и когда приказали ее ненавидеть, я пронес свое чувство сквозь годы разлуки, я приехал к ней, а она, едва кончились деньги, забыла меня и флиртует с другими.
       Он любил скверную картинку, вырезанную из журнала, которая висела на стене у того, кто уезжал раньше и уже не боялся. Теперь злится, за то, что она оказалась не похожа на этот маленький, косо обрезанный прямоугольник из заграничного журнала. Я еду слушать его рассказ, хотя знаю его наизусть.
       В путь. Соседи уже высыпали во двор, шумная орда, мамаево племя бездельников, вечных получателей пособия, орущее на разные голоса с утра до вечера, с вечера и до утра, перекрикивающее телевизор, магнитофон с караоки, стиральную машину, собаку и электрифицированного муэдзина - о, этот горестный плач мусульманского племени, куда спрятаться от него, если разномастные арабские хибары, как злые чечены, подползают все ближе к бурым домикам еврейской пограничной крепости. Миномет минарета угрожающе целится в прикрывающий дорогу ишув (иврит. - поселение), перед рассветом собаки вторят муэдзину, а днем хватают за цветастые штаны теток, пришедших убирать дома оккупантов, мстя за уныние ночи.
       Дети, наша занудливая отрада, клянчащая то, это, все сразу и сейчас, сию минуту, когда листок из банкомата еще не успел упасть на дно урны и перед глазами извивается жирный минус, возглавляющий колонну цифр. Быстро в сад, моя громкоголосая радость, раскованная и свободная, чье слово всегда оказывается последним. Правда, ты не жук в муравейнике? Ты и есть гордый муравей, сын муравьиного племени, равный среди равных, первый среди первых, тебе не нужен снег, чтобы почувствовать себя дома и ты не любишь бананы, которыми тебя пичкают, как твоего папу пичкали рыбьим жиром. Тебе будет легко любить эту страну, потому что другая, о которой вспоминают родители - только косо вырезанный прямоугольник из скверной бумаги, прикнопленный к стене. Но любить Родину тебя научат позже, сегодня в программе - песня про ослика и раскрашивание картинок.
       Мы так хотим быть похожими на тебя... Понравиться тем, кто учит тебя орудовать ножницами и карандашом... Ничем не выделяться среди других родителей... Мы так хотим стать другими. Сделаться неприментными, втянуть жесткие крылья, сменить раскраску, научиться деловито сновать по запутанным дорожкам нового отечества. Быть, как все.
       Мы прилежно учим новую роль. Трудимся, отрабатывая размашистые жесты, громкую речь, небрежность в одежде, непринужденность в общении, привычку на любой вопрос отвечать "запросто". Эта наука обходится дорого - даже собственные тела перестают нас узнавать.
       Бунт организма, бессмысленный и беспощадный, заставляет стискивать мокрыми ладонями ноющее сердце, вдавливать в позвоночник раздувшийся мячик желудка, таскать в карманах и сумочках упаковки таблеток, с пометками на блестящей фольге: "от головы", "от давления", "по две штуки три раза в день". Собственные антитела атакуют нас, принимая за чужаков или, отчаявшись разобраться, что же происходит вокруг, устраивают массовые самоубийства. Жажда перемен так велика, что материальные оболочки - вместилища бессмертной души не поспевают за ее стремительным полетом, и, лишившись поводыря, слепо расшибаются о преграды.
       Мы торопимся оставить позади окаянные дни нищеты и скитаний, которыми щедро одаривает новая земля, погоняем уставшие тела, взбадриваем их лекарствами, подстегиваем лицезрением витрин и лишь иногда, между Собакой и Волком, вдруг пробудившись, вспоминаем о шагреневой коже и, встав перед зеркалом, смотрим на побеги новых морщин, стремительно распускающиеся на лице.

       "... странствуя по муравейнику мы иногда встречали на обочинах торных троп хитиновые крылья, которых никогда не замечали у наших собратьев. В ответ на распросы о тех существах, которым принадлежали диковинные остовы, здешние муравьи только пожимали плечами, ибо век этих существ был слишком короток, чтобы познакомиться с ними. Едва появившись, они исчезали. И лишь причудлво окрашенные скорлупки изредка напоминают прохожему, что эти загадочные иноземцы действительно забредали в наши края... "

       Гарри Резниковский

© Design & content - Garry Reznikovsky 1998-2000

Back Home Next