Огонь!

       На стрельбище нас возили на автобусе. Странно было забираться в недра этого сугубо штатского экипажа с М-16, каской и ветхими подсумками, из которых постоянно вываливались на землю снаряженные магазины. Стрельбы были дневные и ночные, стоя, сидя, лежа, с прицеливанием и без, навскидку. У М-16 почти нет отдачи, зато грохот от выстрела страшный. Поэтому стрелять полагалось с затычками - трубочками из веселой розовой пластмассы, которыми нас заботливо снабдили на сборном пункте. Теоретически, стрельбы затевались, чтобы научить нас попадать в мишень - мрачного картонного дядьку в однозначно советской каске. На самом деле для наших командиров главным было, чтобы назад вернулось столько же человек, сколько выехало из лагеря утром. Впрочем, тут наши желания совпадали.

       Шмира

       Шмира - она и в армии шмира, переводить, думаю, смысла нет никакого (маленький комментарий для читателей, которые живут вдали от Израиля: шмира - это охрана, шомер - сторож; в сторожах побывала большая часть новых репатриантов, так что в наших палестинах это слово знает каждый. Еще одно слово, которое всем известно это никайон, уборка - именно с уборок начинает свою трудовую биографию на новом месте большинство репатрианток). Все различие в том, что охраняли мы не какую-нибудь гражданскую стройку, а свою строящуюся Эн-скую базу. Сторожевые вышки, воткнутые по углам базы, таращились на мир бельмами пластиковых окошек, как два зрачка - две каски часовых. Вдоль одной из стен базы уныло перебирал ногами патруль - с подсумками, налитыми под завязку флягами да еще рацией. На вышках было веселей. На вышках можно было снять всю упряжь и поставить автомат в угол. Конечно, за такие вольности полагалось наказание, но на то мы и часовые, чтобы быть начеку. Ночью было еще веселей, только курить приходилось, осмотрительно пряча сигарету в кулак. Еще ночью на вышки брали пакет семечек и два часа дежурства пролетали, как один миг.
       Если кто думает, что база страдала от нашего разгильдяйства, то зря - оснащенная фонарями, направленными внутрь, на вышки, палатки, склад оружия, залитая снаружи непроглядной тьмой, база и не думала всерьез полагаться на своих часовых. Где-то там, во тьме, носились на джипах сержанты - вот им-то и доверяли на самом деле охрану, а нас ставили так, для порядка и чтобы к службе привыкали. Джипы должны были перехватить заблудшего путника и отвадить его от опасного места - у пацанов, которые тоже проходили "тиронут" на Эн-ской базе, руки чесались пострелять по живой мишени. Правда, отличиться им удалось только один раз, да и то это было давно, но на базе о ЧП помнили и нам рассказали, как беспечный бегун с уокменом выскочил прямо к колючей проволоке и заметался, как заяц под беспорядочными выстрелами.

       Всюду жизнь

       Трудно вставать в два часа ночи - холод собачий и недосып сказывается. В результате бывало, что к вышкам добирались без каски. Или без автомата. А уж патронов растеряли - не перечесть. Но подниматься вовремя надо было не всегда. Это как лотерея: проспит командир, ну, и мы проспим. Командиры просыпали часто. В результате кто-то стоял час вместо положенных двух, а кто-то - все три. Командирам ночные подъемы давались особенно нелегко, у них ведь вся жизнь начиналась после нашего отбоя. Разогнав контингент по палаткам, командиры отправлялись навстречу приключениям. Начинали хрипеть раздолбанные магнитофоны, храп "тиронутников" смешивался с задорным девичьим визгом и дикими воплями. Потом командиры расходились по свои домикам, громко обмениваясь впечатлениями. И тут наступала пора вести народ на вышки. Трудно им было, фантастически нелегко.

       Потайной язык

       Когда израильтянин говорит про любое транспортное средство "гальгалим" - колеса, он вспоминает армейский потайной язык. На этом языке, который уже давно перестал быть секретом и превратился в общеупотребимый сленг, командира (и любого боса на гражданке) называют "кодкод" - макушка, часы - "агулот" - круглые, минуты - "ктанот" - маленькие. Особенно трогательно называют столовую - "хама вэ това" (горячая и хорошая, в смысле вкусная). Меня эти маленькие хитрости ужасно забавляли, пока я не узнал, что на потайном языке солдаты называются "гафрурим" - спички. Таких спичек, как мы на одного хорошего обученного диверсанта был нужен целый коробок.

       Штрафбат

       Наш взвод не был образцово-показательным. Наоборот - к нам попали все, кто попробовал увильнуть от выполнения священного долга. Увиливать в Израиле можно долго - иногда месяц, иногда год или даже два, но потом все равно поймают. Одного мужика поймали лет через 15. Все это время он благополучно прожил где-то за границей, а тут надумал приехать, проведать родню. Его скрутили прямо в аэропорту и отправили в военную тюрьму.
       Самое обидное (хотя с точки зрения государства это достаточно мудро), что пребывание в военной тюрьме не освобождает от необходимости отбыть положенный срок на военной службе. Отсидел сколько дали, поупражнялся с метлой, покушал постный супчик и тут же тебе повестка - "Прибыть такого-то числа". Хорошо еще, если дадут 39 дней, как всем. Обычно после военной тюрьмы полагается 120. У нас таких счастливчиков было человек десять, не меньше. И еще столько же было "отказников", которых не посадили.

       Случайность

       Тут все зависит от везения. Меня, например, не посадили, как я теперь понимаю, по чистой случайности. С год назад, я тогда как раз лежал на больничной койке, пришла повестка. Встав с одра, я поплелся в военкомат с охапкой справок и анализов. В "мадор прат" барышня-солдатка бросила взгляд на мое лицо цвета хаки и отправила меня к врачам. В комнате, которую она назвала, барышень было никак не менее восьми. Все они тщательно полировали ногти, две или три при этом вели непринужденные разговоры с мальчиками по казенному телефону. На меня они не смотрели. Движимый естественнонаучным интересом, я тихо стоял у входа. Минут приблизительно через пятнадцать, одна из барышень заметила мое присутствие.
       - Тебе чего? - спросила она.
       - Да мне бы бумажку подписать.
       - А, это не сюда. В другую комнату иди.
       В другой комнате со мной разделались лихо, прямо с порога отфутболив в третью. В третьей поморщились, но бумажку подписали. В "мадор прат" ее небрежно подшили к делу и сказали, что я свободен. Ответ мне сообщат письменно или по телефону в течение двух недель. Прошли две недели, потом еще две, звонков не было, писем тоже. Дата призыва миновала. Прошел еще месяц и в мою дверь позвонили. Два полицейских в сопровождение невзрачного солдатика, прятавшегося за свою М-16, бодро предложили пройти с ними. Как опытный каторжанин, я первым делом сунул в сумку теплые вещи и сигареты, ободряюще улыбнулся жене и наказал сыну держаться молодцом.
       В полиции меня усадили на лавку и велели ждать. Дежурный тем временем обзванивал военкомат, сборный пункт и военную полицию. Ответ был стереотипен: "Вам надо - вы его и везите" (везти меня надо было, само собой, в военную тюрьму - за уклонение от призыва). Продолжалось все это минут сорок. Надо вам заметить, что ободряющая улыбка плотно приклеилась к моему лицу и не покидала его с того самого мгновенья, как я вышел из дома. Наблюдать этакого Гуинплена оказалось выше сил полицейского сержанта.
       - Ты, - сказал он, - забирай свое барахло и отправляйся домой. Завтра придешь в военкомат.
       - Ага, - сказал я и улыбнулся еще шире.
       Сержанта передернуло.
       Если бы у военной полиции было чуть побольше рвения, сидеть бы мне недели две. И не верьте обычным полицейским, когда они говорят, что вас заберут на ночь, а утром отпустят - отделаться так легко еще никому не удавалось.

       Я уехала, прощай. Твоя крыша

       Люди не хотят идти в армию по разным причинам. Впрочем, про это я уже говорил. Но парень, который жил в нашей палатке, - особый случай. Несколько лет назад, когда Союз Советских разваливался на куски, корчась и брызгая кровью, к нему домой пришли боевики очередной независимой республики. Они пытали парня, пытали его семью. На память об этих событиях у него осталась психическая травма - иногда парень забывал где он и что за люди его окружают. Ему казалось, что он снова у себя дома, а боевики мучают его ребенка. В военкомате парню не поверили и отправили служить. Он отказался брать оружие. Был скандал, но ему удалось настоять на своем. А в тот день у нас был рукопашный бой и ему тоже дали М-16 и он прыгал вместе со всеми и радостно лупил стволом и прикладом. После отбоя, когда мы уже спали, он вдруг начал говорить, обращаясь к кому-то невидимому для нас. Он просил и кричал, он метался в спальном мешке. В палатке было 9 автоматических винтовок и куча магазинов, а он клялся отомстить. Мы быстро выбрались наружу - босиком, но с оружием. Прибежали врачи - во втором взводе их собрали человек двадцать и все они истосковались по работе. Потом приехал "амбуланс" и парня увезли. Утром он снова появился в лагере. Оказалось, что на ночь его просто закрыли в пустой комнате - лучшего лечения местный эскулап придумать не смог. Днем его все-таки отпустили.

       Еще о грустном

       У другого человека, которого отпустили со сборов, умерла жена. Она была молодая, но жаловалась на сердце - обычное явление, Израиль и крепких мужиков делает на раз, а тут все-таки женщина. Дочка пришла из школы, а мама лежит на полу. Хорошо еще, что этого человека сумели разыскать - даже не знаю, как и кому девочка смогла объяснить, где папа. Говорят, что он просил подождать с призывом, объяснял, что это опасно. Его не послушали. Потом ребята из его взвода ездили на похороны. Взвод собрал этому человеку полторы тысячи шекелей. А ведь знакомы они были всего неделю и то, наверное, не все.

       Наряд по кухне

       Больше всего в израильской и советской армиях похожи кухни - огромными мятыми кастрюлями. Но за внешним сходством кроется принципиальное отличие - картошку в израильской армии чистит машина. Еще один механизм крошит овощи на салат. Рацион отличается радикально, зато качество готовки приблизительно одинаковое - в принципе съедобно, но только в принципе.
       День на кухне начинается с выбрасывания продуктов. Кастрюли с вареными яйцами и супом, баки с кашей - все отправляется в ближайший мусорный ящик. Предполагаю, что это самая обыкновенная бесхозяйственность, но готов допустить, что так положено - готовить с запасом, чтобы хватило всем, если грянет внезапная мобилизация. Завтрак не доставляет поварам особых проблем - не такое уж хлопотное дело сварить по яйцу на бойца, приготовление ужина еще менее обременительно, так что самое сложное - состряпать обед. К тому же следует накрыть столы, а потом убрать зал и вымыть посуду. Для этого на кухню вызывают целый отряд. Лучше всего оказаться в подручных у повара - принес-унес и свободен, сиди, кури. Куда хуже, если загремишь на мойку: машина почти не выключается, только кончили мыть после завтрака, уже обед начался. Моек в армейской столовой две - для мясного и молочного (в израильской армии соблюдается кашрут). Комплектов посуды тоже два. Один раз наши перепутали вилки-ложки и обед задержали на час.

       Маленькие праздники

       Перед праздником в часть приходят дети - маленькие и очень маленькие. Все они несут перевязанные коробочки. Внутри - конфеты, печенья, всякие сладости. Это подарки для солдат. В сопровождение симпатичной тети из отдела по связям с общественностью дети обходят Эн-скую базу и всех поздравляют. Так крепится единство народа и армии. Это очень трогательно - когда малыши, непривычно тихие, стайкой пробираются между вышками и палатками. Суровые офицеры тихо улыбаются, глядя на ребятню. Так крепится единство армии и народа.
       А еще перед праздником приходят хабадники (ХАБАД - одно из направлений ортодоксального иудаизма). Хабадники поют и вручают пакетики со сладостям. Кроме того они норовят налить бойцам по стопарику водки, но бдительные командиры пресекают попытку на корню. Хабадники уходят, оставив водку на видном месте. Командиры прячут бутылку и тихо выливают ее в кусты. Народ окружает место, где была вылита водка и долго втягивает носом воздух, в котором явственно витает аромат спирта.

       Уроки мужества

       Среди нелегких испытаний, которым подвергаются бойцы "шлав бэт" одним из самых трудных являются многочисленные уроки любви к Родине.
       Родину любить учат повзводно и поротно. Сперва рассказывают о сионизме - скупо, сдержанно, потому что из учебников, прочитанных в школе к концу третьего года службы в голове остается мало, а собственного отношения к теме разговора командир выработать не успел в силу нежного возраста. Ну кто из нас в двадцать лет всерьез ломал голову над неизбежностью построения коммунизма? Вялый разговор, чадящий и гаснущий, как костер из сырых поленьев, понемногу сползает на израильско-олимские отношения и вот тут от дремоты, одолевавшей бойцов, не остается следа. Командир без особой убежденности повторяет вслед за Мауги "мы одной крови - ты и я", но при этом так и не может перешагнуть грань. "Вы - репатрианты и мы - израильтяне" - говорит он и никак не может сказать про всех, кто сидит в классе "мы".

       О доблести и славе

       О героическом прошлом ЦАХАЛа командирша рассказывает скороговоркой. Бойцы сидят в актовом зале, фантастически загаженном голубями. Птицы мира кружат под крышей, поглядывая на дремлющих людей, изредка они устраивают перебранку и тогда голос командирши тонет в гулком воркование. Периодически звучит команда и командиры рангом поменьше встают и зачитывают стихи и цитаты. В зале царит обстановка пионерской линейки и только отсутствие красных галстуков удерживает от того, чтобы вскочить и вскинуть руку в салюте.
       После урока бойцы выходят покурить и принимаются вспоминать дом Павлова 28 панфиловцев, Матросова и Гастелло. На фоне их деяний подвиги еврейской армии уже не выглядит столь величественно. Строй в Союзе Советских был изначально некрофильский. К жизни там готовили скверно, зато умирать выучили так, что другим и не снилось. Но командиры этого не знают.

       Присяга

       К присяге готовят загодя. На плацу бойцам показывают приемы с оружием - как правильно прижать его к груди и приставить к ноге, в классах разбирают текст присяги и слова государственного гимна. Потом учат строиться в особый, церемониальный "хэт". И, наконец, у бойцов спрашивают на какой священной книге они намерены приносить присягу. Выбор в израильской армии невелик - можно присягать на Торе (на иврите) или на Библии (на арабском). Библии на русском, Корана и Упанишад в ассортименте нет. Выбор Книги - дело непростое. Бойцы долго обсуждают сложившуюся ситуацию между собой и с командирами. Потом самые вдумчивые принимаются выяснять, а будет ли нынешняя присяга иметь силу, если все мы в свое время торжественно обещали и клялись и согласны были на суровую кару, если нарушим. Командиры успокаивают - это простая формальность, дело давно сделано. Оказывается, что присягу мы уже приняли - когда на БАКУМе, в спешке и суматохе, не глядя подмахнули несколько бланков. Наступает вечер, звучит "А-Тиква" (гимн Израиля), всем вручают Тору. Никто не возражает.

       Воля

       Закончены стрельбы и уроки мужества, сдано оружие, каски и подсумки уложены в "китбеки" и отправлены на склад. "Тиронут" подходит к концу. Утро перед отъездом посвящено уборке территории. Моросит дождь, мокро, промозгло, противно. Взрослые мужики играют в прятки с командирами - хоронятся за палатками и складками пересеченной местности. Проигравшие отправляются собирать окурки с плаца. Подъем был как обычно - в пять утра, а "покупатели" не торопятся. Только к двенадцати объявляют сбор и рота усаживается в актовом зале. Зачитывают фамилии, команды поднимаются и выходят. Куда? Куда посылают? Ответа нет - ушедшие сразу грузятся в автобус. Потом несколько человек все же появляются. Оказывается, разгильдяев отправили на армейскую продовольственную базу, а тех, что тянули лямку - чуть ли не в Шхем (в далеком прошлом - столица Израиля, сегодня - город, заселенный палестинцами и расположенный в зоне А, то есть на территории, где контроль, как гражданский, так и военный, осуществляется палестинцами). Логично, зачем в Шхеме разгильдяи? Наконец последним объявляют "приговор", выдают талончик на бесплатный проезд и бутерброд на дорогу. Пора!
       Выезжаем за ворота, возле которых уныло мокнет "садирник". Едем! Удивительно, как долго могут тянуться три недели. На "гражданке" время не замечаешь, только Новый год встретили, а уже - Новый год. В армии чувствуешь каждый день, особенно ближе к финишу. Вот и автовокзал. Надо же, магазинов сколько! Женщины ходят. Ты глянь, в кассе какая сидит! Нет, ну ты посмотри, какая! А вот и мой автобус. Ну ты звони, не пропадай. Пока!
       Домой. Пора ехать домой.

       Гарри Резниковский

© Design & content - Garry Reznikovsky 1998-2000

Back Home Next